Цифровые вассалы и суверены

В 2025 г. Владимир Путин заявил о достижении Россией полного цифрового суверенитета, подчеркнув, что таковым обладают только три государства в мире – Соединённые Штаты, Китайская Народная Республика и Россия[1]. Ранее, в сентябре 2025 г., первый заместитель главы президентской администрации Сергей Кириенко также публично затрагивал данный вопрос, отмечая, что число стран, обладающих полнотой цифрового суверенитета, значительно меньше числа стран ядерного клуба[2].

Данные заявления обнаруживают черты секьюритизирующего хода в том смысле, как его понимают Барри Бузан, Оле Вэйвер и Жаап де Вильде[3]: притязание на обладание цифровым суверенитетом имплицитно конструирует ситуацию, в которой он может быть утрачен, и тем самым обосновывает необходимость экстраординарных мер для его защиты.

Как будет показано ниже, действия иностранных держав – развитие технологий прямого спутникового доступа, экстерриториальное давление на цифровые платформы, использование контроля над инфраструктурой как инструмента принуждения – способны существенно нарушить контуры контроля, которые государство определяет как признаки цифрового суверенитета[4]. В этой связи мы выдвигаем гипотезу, что для парирования данных угроз необходимо обращение к внешнеполитическим инструментам.

Официальное заявление о существовании «интернет-сверхдержав»[5] ставит вопрос, в какой мере контроль над цифровыми технологиями становится фактором, влияющим на структуру международных отношений, и каким содержанием может быть наполнено понимание «цифровая сверхдержава»[6]. С точки зрения исследования вопросов суверенитета данную статью следует считать логическим продолжением публикации Дмитрия Аникина[7], поскольку она развивает высказанную концепцию множественности суверенности, но через обращение к устоявшимся парадигмам теории международных отношений – структурному реализму, конструктивизму, теории секьюритизации и теории международных режимов.

Центральный вопрос, который мы предлагаем для анализа: в какой мере динамика политических, экономических и технологических конфликтов[8] между ведущими цифровыми державами свидетельствует об исчерпанности государственных инструментов контроля цифровой среды? И, соответственно, какие теоретические и практические основания существуют для подтверждения гипотезы о необходимости перевода данной проблематики в сферу внешней политики?

В Концепции внешней политики Российской Федерации[9] вопросы защиты интересов России в цифровой среде отражены недостаточно. Рассмотрение цифрового развития как исключительно внутриполитической темы может не позволить России добиться успехов на мировой арене, ведь основные геополитические соперники России, в первую очередь Соединённые Штаты, сохраняют преимущество в развитии цифровых технологий.

 

Суверенитет и цифровое измерение

Цифровой суверенитет как понятие требует соотнесения с основными подходами к определению государственного суверенитета. Стивен Краснер выделяет четыре типа суверенитета: внутренний, суверенитет взаимозависимости, международно-правовой и вестфальский[10]. Именно суверенитет взаимозависимости как способность государства контролировать трансграничные информационные потоки оказывается под наибольшим давлением в условиях цифровой трансформации, поскольку по своей природе они трансграничны и трудно контролируемы.

Джон Агнью[11] предупреждал об опасности «территориальной ловушки» – отождествления государственного суверенитета с контролем территории. Киберпространство представляет собой наиболее очевидный пример того, что юрисдикция над цифровыми платформами не совпадает с территориальными границами[12], а попытки восстановить контроль методами блокировок создают риски. Джон Джерард Ругги[13], анализируя трансформацию понятия территориальности, описал то, что он назвал «расщеплением территориальности»: политическая власть и социальное взаимодействие перестают быть жёстко привязанными к физическим границам, а государства вынуждены иметь дело с силами и факторами, не поддающимися «территориальному решению». Вместо исчезновения суверенитета Ругги отмечал появление «мультиперспективных институциональных форм», в которых авторитет отделяется от исключительной территориальности[14].

Цифровой суверенитет в этом контексте представляет собой наглядный пример такого «расщепления»: государство стремится восстановить контроль в среде, принципиально не сводимой к физическому пространству, и для этого вынуждено создавать новые, экстерриториальные, инструменты регулирования.

 

Секьюритизация суверенитета в цифровом измерении

Секьюритизация легитимирует применение чрезвычайных мер, выходящих за рамки обычного политического процесса[15]. В рассматриваемом случае референтными объектами выступают различные аспекты государственного суверенитета, а секьюритизирующими акторами – главы государств и высшие чиновники. Конкретные речевые акты варьируются от заявлений Владимира Путина о «трёх странах с полным цифровым суверенитетом» до предупреждения президента Франции Эмманюэля Макрона о недопустимости «цифрового вассалитета»[16] и провозглашения администрацией Дональда Трампа иностранного регулирования американских платформ угрозой суверенитету страны[17].

Все четыре[18] ведущие цифровые державы отстаивают свой цифровой суверенитет, однако конструируют различные референтные объекты, что отражает различия в нормативных позициях и стратегических интересах. США защищают свободу своих платформ от иностранного регулирования, то есть контролируют глобальную цифровую инфраструктуру как элемент суверенитета. ЕС секьюритизирует технологическую независимость и информационную целостность. КНР – идеологическую стабильность, объявляя иностранные платформы источником дестабилизации. Россия отстаивает целостность национального коммуникационного пространства. Различия в референтных объектах определяют различия в способах секьюритизации – от блокировок до персональных санкций против иностранных чиновников, от принудительного разделения компаний до создания альтернативных технологических экосистем.

 

Геоэкономика и «оружие взаимозависимости»

Цифровые платформы представляют собой один из наиболее эффективных инструментов геоэкономической конкуренции: они генерируют колоссальные финансовые потоки, контролируют глобальное информационное пространство и обеспечивают доступ к данным, которые всё чаще рассматриваются как стратегический ресурс. Аккумулируя колоссальные финансовые потоки и используя монопольный контроль над инфраструктурой доступа (операционные системы, магазины приложений, облачные сервисы), платформы становятся инструментами экономического воздействия – и одновременно объектами регулирования государством.

Именно экономическая значимость платформ делает их одним из центральных элементов геоэкономической конкуренции.

Концепция «вепонизированной взаимозависимости» Генри Фаррелла и Абрахама Ньюмана[19] (2019) описывает механизм, посредством которого глобальные сети – финансовые, информационные и инфраструктурные – создают асимметричные преимущества для государств, управляющих ключевыми узлами этих сетей. США, контролируя через свои технологические корпорации инфраструктуру глобального интернета, поисковые системы, операционные системы мобильных устройств, облачные сервисы и системы цифровых платежей, располагают беспрецедентным арсеналом инструментов для использования как «эффекта паноптикума» (возможность наблюдения за трансграничными потоками), так и «эффекта удушения» (возможность отключения от сетей). Эффективность данного арсенала небезгранична: он функционирует в условиях «режимного комплекса»[20], где действия одного государства неизбежно затрагивают режимы, созданные другими. Именно осознание угрозы применения таких механизмов объясняет стремление к достижению цифрового суверенитета. Технологическое превосходство Соединённых Штатов и контролируемых ими цифровых платформ создаёт угрозу «цифрового удушения», перед лицом которой государственные системы контроля цифровой среды демонстрируют ограниченную эффективность. Страны, оспаривающие цифровую гегемонию США, долго стремились избежать прямой конфронтации, опираясь на механизмы внутреннего регулирования – законодательные ограничения, требования локализации данных, блокировки. Однако нарастающее давление вынуждает их обращаться к инструментам внешней политики.

Понятие «структурная власть», предложенное Сьюзан Стрэндж и определяемое как способность формировать среду, в которой вынуждены действовать другие акторы[21], продуктивно для описания роли транснациональных цифровых корпораций, таких как Apple, Google (Alphabet), Microsoft, X, Telegram или Palantir. Они в значительной степени определяют архитектуру цифрового взаимодействия, правила модерации контента, алгоритмы распространения информации и стандарты обработки данных[22]. Стрэндж предсказывала «отступление государства» перед лицом рыночных сил[23], однако наблюдаемая динамика демонстрирует обратное: государства пытаются установить контроль над цифровой средой, которая изначально формировалась вне государственного регулирования.

Секьюритизация, геоэкономическая конкуренция, борьба за контроль над ключевыми узлами разворачиваются не в нормативном вакууме. Джозеф Най охарактеризовал управление глобальным киберпространством как совокупность перекрывающихся и нередко конфликтующих режимов, регулирующих различные аспекты цифровой среды[24]. Данная концепция позволяет понять, почему попытки акторов решить проблему цифрового суверенитета средствами внутренней политики наталкиваются на ограничения: действия одного государства неизбежно затрагивают режимы, созданные или поддерживаемые другими, – это накладывает ограничения и на возможности США проецировать силу. «Режимная взаимозависимость» создаёт условия для перехода к использованию внешнеполитических инструментов.

 

Конструктивистское измерение

В рамках конструктивистского подхода[25] конфликты, связанные с реализацией цифрового суверенитета, разворачиваются не только в материальном, но и в нормативном, а также дискурсивном пространстве[26]. Каждый из рассматриваемых акторов конструирует собственную нормативную позицию, апеллируя к разным ценностным ориентирам. США артикулируют «свободу слова» и свободу предпринимательства; ЕС – защиту персональных данных, «противодействие дезинформации и ненависти»[27]; КНР – «киберсуверенитет» как элемент государственного управления; Россия – «защиту национального информационного пространства от внешнего вмешательства». При столкновении нарративов все стороны апеллируют к суверенитету, однако вкладывают в это понятие существенно разное содержание, что может рассматриваться как косвенное подтверждение тезиса Джулии Поле и Торстена Тиля[28] о дискурсивной природе цифрового суверенитета. Это понятие функционирует не столько как правовая или организационная категория, сколько как инструмент политической аргументации, наполняемый различным нормативным содержанием в зависимости от позиции и интересов говорящего.

 

ЕС и США: регуляторный суверенитет против структурной зависимости

18 ноября 2025 г. в Берлине прошёл специальный саммит Евросоюза по проблемам цифрового суверенитета, в ходе которого Макрон заявил: «Мы не хотим быть цифровыми вассалами США или Китая»[29]. Однако одних заявлений для освобождения от эффектов «удушения» и «паноптикума» недостаточно. Имеющаяся зависимость не может быть преодолена в краткосрочной перспективе, тем более если политическая воля или ресурсы для рывка отсутствуют. Так, глава бельгийского государственного центра кибербезопасности Мигель де Брюйкер считает, что «для Европы интернет уже потерян», а попытки ЕС ограничить ведущие американские цифровые платформы – политика, потерявшая актуальность в условиях, когда необходимо создавать свои конкурентные продукты[30].

Регулирование со стороны Евросоюза заметно влияет на отношения с американскими технологическими корпорациями. Исследование Ассоциации предприятий компьютерной и коммуникационной индустрии (CCIA) оценивает потери американских технологических компаний в результате европейского регулирования и специального налогообложения в 97,6 млрд долларов[31]. Если воспользоваться концепцией Дэвида Болдуина[32], речь идёт о применении инструментов регуляторного давления, оказывающего целенаправленное экономическое воздействие на иностранных акторов. Американским ответом стал переход к политике, которую эксперты окрестили «цифровым меркантилизмом»[33].

Отметим, что в рамках Европейского союза сформирована правовая система, охватывающая практически все сферы цифровизации: комплексная структура защиты персональных данных – GDPR, системное законодательство о регулировании цифровых рынков – DMA и дополняющий его закон о регулировании цифровых сервисов – DSA[34]. Однако эти инструменты – достаточно эффективные для давления на отрасль – исчерпывают себя, достигнув пределов влияния на США, что подтверждается заявлением Макрона о недопустимости цифрового вассалитета и принятием отдельной декларации о цифровом суверенитете ЕС[35]. В Брюсселе достаточно поздно осознали, что цифровой суверенитет не может быть достигнут только совершенствованием регуляторных механизмов – нужны собственные цифровые платформы, сервисы облачных данных, собственные большие языковые модели и другие сервисы ИИ, технологическая инфраструктура.

Механизм экстерриториального воздействия европейских норм описан Ану Брэдфорд[36] как «эффект Брюсселя»: глобальные корпорации действуют в соответствии с нормами Европейского союза даже за его пределами. По существу, установление юрисдикции над иностранными платформами по признаку числа пользователей Евросоюза представляет собой попытку выйти из «территориальной ловушки»: государство утверждает контроль не над территорией размещения серверов, куда поступает информация от пользователей, а над аудиторией, находящейся в его границах физически. Именно этот подход стал основным источником конфликта с Вашингтоном.

Согласно данным доклада для Европейского парламента, 80 процентов используемых цифровых продуктов, сервисов, инфраструктуры и интеллектуальной собственности созданы за пределами Союза[37]. ЕС фактически не располагает собственными популярными мессенджерами, социальными сетями или маркетплейсами глобального масштаба. Наиболее успешная социальная сеть, созданная в Евросоюзе, – французская BeReal с 40 млн юзеров в месяц[38], что несопоставимо даже с российской VK, охватывающей 91,8 млн человек ежемесячно[39]. Это означает, что любой значимый для ЕС сетевой дискурс будет происходить исключительно на платформах, созданных за его пределами, реализуя «эффект паноптикума». Дополнительно отметим, что, в терминологии Стрэндж, Apple и Google как владельцы мобильных операционных систем обладают структурной властью[40] над всеми участниками цифровых рынков: любое национальное приложение, мессенджер или сервис существует лишь до тех пор, пока имеет доступ к их экосистеме[41]. Иными словами, зависимость от Соединённых Штатов так же велика, как и в области вооружений, несмотря на наличие в Еврокомиссии вице-президента по цифровому суверенитету (Хенна Вирккунен). Это не останавливает желание европейцев определять нормативные рамки и даже строить планы по запрету близких к Трампу цифровых платформ в случае реального захвата Гренландии[42].

Публичные заявления, регуляторные меры и штрафы в отношении американских компаний со стороны ЕС вызвали резкое недовольство в Соединённых Штатах – не только администрации Трампа, но и некоторых аналитических центров, в частности праволибертарианского Института Катона[43].

Действия Белого дома демонстрируют, что цифровая сфера является для него одним из приоритетов.

Показательным эпизодом трансформации отношений Вашингтона и Брюсселя стали санкции против еврокомиссара Тьерри Бретона и четырёх функционеров НКО, связанных с цифровой политикой Евросоюза. В заявлении госсекретаря по этому поводу подчёркнута недопустимость нарушения суверенитета США в киберпространстве[44]. Это проявление «вепонизированной взаимозависимости»[45]: американцы используют контроль над ключевыми узлами глобальной цифровой инфраструктуры для принуждения партнёров – санкции направлены на сохранение такого контроля.

Важной деталью является подчёркнутое столкновение нарративов: подвергнутые санкциям главы НКО Centre for Countering Digital Hate, Global Disinformation Index и Hate Aid играют большую роль в реализации европейской политики «противодействия дезинформации»[46]. В Белом доме их деятельность охарактеризовали как «радикальный активизм агентов глобального цензурно-промышленного комплекса»[47]. Такую позицию поддерживает и основатель Telegram Павел Дуров[48], обвинивший Макрона и Бретона в создании «цифрового ГУЛАГа»[49]. По существу, перед нами два нормативных порядка: если американцы апеллируют к свободе слова и недопустимости её ограничения, то европейцы – к недопустимости распространения ненависти и дезинформации в сети[50]. Американцы прибегают к персональным санкциям, тогда как Евросоюз отвечает штрафами и регуляторными предписаниями. ЕС подкрепляет свою аргументацию законами, принятыми большинством в Европарламенте[51].

В рамках изучения этой ситуации для нас важно в первую очередь зафиксировать линии конфликта, нарративы и инструменты, которые используют стороны, а не установление их правоты, тем более что Европейский союз манипулирует вопросами суверенитета так же легко, как и Соединённые Штаты, однако эти манипуляции теперь не всегда синхронны.

 

КНР и США: TikTok и геоэкономическое принуждение

Пекин давно взял курс на цифровую автономию, выстроив систему контроля над внутренним информационным пространством. Фокус на обеспечении внутреннего спроса и приоритет производственной экономики сместили внимание крупного бизнеса на развитие рынка маркетплейсов. Китайские социальные сети, такие как Weibo, QQ, Xiaohongshu, Bilibili, за пределами КНР практически отсутствуют – частично по причине регуляторных издержек, частично в силу культурных и языковых барьеров. Значимым исключением является TikTok (1,59 млрд пользователей на начало 2025 г.[52]) и маркетплейсы, которые изначально поддерживались государством. Китай – крупнейший в мире внутренний рынок онлайн-торговли[53] и стремительно завоёвывает мировые рынки B2C («бизнес для потребителя», когда компании продают товары или услуги конкретному потребителю напрямую) торговли[54].

Конфликт вокруг TikTok – «зеркала» китайской платформы Douyin для международного рынка – особенно показателен: из глобальной аудитории в 1,59 млрд пользователей 135 млн приходятся на Соединённые Штаты. Ещё во время первого президентского срока Трамп грозился заблокировать TikTok и, вернувшись в Белый дом в 2025 г., вынудил компанию согласиться с требованием выделить американский филиал в самостоятельное юридическое лицо под местным управлением. Представляется, что уступка Китая в отношении TikTok обусловлена приоритетностью сохранения доступа к американскому рынку цифровой рекламы и потребительского контента, однако маловероятно, что она повторится в отношении маркетплейсов, имеющих стратегическое экономическое значение для КНР. В контексте маркетплейсов можно говорить о том, что Пекин обладает потенциалом применения инструментов, аналогичных описанным Фарреллом и Ньюманом: контроль над глобальными цепочками B2C-торговли создаёт рычаги экономического давления[55]. Внешнее информационное пространство пока играет для Китая второстепенную роль, однако давление на китайские компании за рубежом (пример TikTok) вынуждает Пекин принимать внешнеполитические решения. Из этого мы делаем вывод, что изоляция внутреннего информационного пространства не устранила необходимость обращения к инструментам внешней политики.

 

Россия: технологическая автаркия и дилемма контроля

Российская Федерация значительно раньше, чем Европейский союз, столкнулась с зависимостью национального сегмента интернета от зарубежных цифровых платформ и стремилась к формированию пула национальных решений. В отличие от ЕС доля российских цифровых платформ даже до массовых блокировок иностранных ресурсов была весьма значительной. «Яндекс» в 2022–2023 гг. на рынке онлайн-поиска занимал долю 49,23 процента против 47,48 процента у Google, конкурируя практически наравне при несопоставимом уровне инвестиций и без опоры на ограничительные меры против иностранных компаний[56]. VK сохраняла лидерство как ведущая российская социальная сеть[57]. Российские маркетплейсы в 2021 г. занимали 62 процента рынка онлайн-торговли[58]. В этом смысле слова президента России о цифровом суверенитете имеют основания. Однако цифровой суверенитет следует понимать шире, в том числе в контексте описанных «эффекта удушения» и «эффекта паноптикума»[59].

Не пытаясь охватить все нюансы борьбы России с США и ЕС за контроль над собственным киберпространством, важно отметить беспрецедентный уровень этого конфликта. Цензура против российских официальных ресурсов и государственных СМИ проявляется в многочисленных случаях блокировки российских СМИ на западных платформах и в юрисдикциях ЕС в 2022–2023 годах[60]. Эти процессы начались задолго до СВО[61]. Вопрос о возможности нормализовать отношения России с технологическими гигантами остаётся открытым[62]. Не вполне понятно, как разрешить вопрос о признании деятельности компании экстремистской или о том, что сумма неустойки за неисполнение судебных решений о восстановлении YouTube-аккаунтов ряда российских телеканалов (включая «Звезду», «Первый канал», ВГТРК, НТВ, RT и др.) превысила размер всей мировой денежной массы[63].

Ситуация идёт к построению «технологической автаркии»[64]. С 2016 г. блокировке или замедлению подвергались LinkedIn, Telegram, Twitter (X), Facebook, Instagram[65], YouTube, Signal, Discord, Viber, WhatsApp[66], Roblox, FaceTime, Snapchat. Официальные лица убеждены, что текущий подход – правильная форма принуждения к исполнению законодательства[67]. Однако на практике каких-либо значимых признаков изменения поведения иностранных платформ с февраля 2022 г. практически нет. Единственный пример – случай с детской платформой Roblox, аудитория которой в России достигала 18 млн человек[68]. Блокировки приводят к росту недовольства – только в отношении Roblox главе Лиги безопасного интернета Екатерине Мизулиной поступило 63 тыс. писем от детей и их родителей, которые она перенаправила в РКН[69]. Недовольство блокировками Telegram значительно выше[70]. Жёсткость ограничений достигает того уровня, который порождает непредвиденные последствия для национальной цифровой инфраструктуры: массовое замедление и перебои в работе сервисов затрагивают в том числе отечественные платформы, что усиливает общественное недовольство[71].

Здесь обнажается нарастающий разрыв между секьюритизацией суверенитета и эффективностью экстраординарных мер, принимаемых для его обеспечения: угроза определена как экзистенциальная, чрезвычайные меры формально легитимированы, однако их действенность вызывает серьёзные сомнения, а неконтролируемые побочные эффекты – эмиграция специалистов, рост недовольства, технологическое отставание – создают новые угрозы безопасности и дискредитируют соответствующие решения властей. Необходим поиск альтернативных, в том числе внешнеполитических, инструментов, так как попытки сохранения текущего курса создают непредсказуемые и парадоксальные издержки – такие, например, как закупка VPN-сервисов для администраций ряда российских регионов[72].

 

Исчерпанность государственных инструментов контроля

Как показывает даже относительно краткое описание наиболее острых конфликтов, связанных с борьбой за цифровой суверенитет, пространство для решения этих противоречий инструментами внутренней политики сужается. В ЕС регуляторный арсенал достиг потолка эффективности, не создав условий для возникновения собственных платформ. В России блокировки порождают неконтролируемые побочные эффекты. Пекин, защитив внутренний рынок из относительно комфортной позиции, обнаружил, что давление на его компании за рубежом требует ответа на внешнеполитическом уровне. Попытки Соединённых Штатов навязать собственные нормы за пределами национальной юрисдикции встречают нарастающее сопротивление.

Фактически все указанные стороны находятся в состоянии острого конфликта по линии Восток – Запад, а при администрации Трампа и по линии США – ЕС.

Зеркальность применяемых мер наглядно демонстрирует парное сопоставление двух кейсов. Соединённые Штаты прибегли к принудительному разделению TikTok – чрезвычайная мера по защите информационного потребления 135 млн американских пользователей от контроля иностранной державы. TikTok и ранее номинально действовал в американской юрисдикции[73]; суть изменения в том, что Вашингтон добился передачи управления американским инвесторам, установив реальный контроль, который ранее был недоступен. Россия, реагируя на аналогичную угрозу, заблокировала платформы Meta[74]. Однако США допустили работу TikTok в США, установив над ним национальный контроль; Россия, заблокировав Facebook и Instagram, утратила возможность проецировать свой контент и своё видение на глобальную аудиторию этих платформ, не получив сопоставимой по охвату национальной альтернативы[75]. Показателен и кейс Telegram, замедление которого в России вызвало критику военных блогеров, чиновников и предпринимателей[76]. Асимметрия исходов объясняется различием в переговорной силе: Вашингтон контролирует ключевые узлы инфраструктуры, что позволяет ему навязывать условия, тогда как Россия вынуждена прибегать к методам изоляции, не располагая сопоставимыми инструментами принуждения.

Для России конфликт носит наиболее острый характер. Его решение определит перспективы российского цифрового рынка и технологий.

Неблагоприятный исход может стать источником внутриполитической нестабильности в случае реализации сценария, при котором последовательные запреты иностранных сервисов приводят к полной утрате возможности проецировать национальный контент и нарративы, к прекращению цифровой коммуникации российских граждан с внешним миром, к самоисключению из глобальной повестки и дискурса в цифровой среде.

В частности, текущий подход к внешнеполитическому взаимодействию определён п. 30 Концепции внешней политики и сводится к обеспечению «безопасного и стабильного функционирования и развития информационно-телекоммуникационной сети “Интернет” на основе равноправного участия государств в управлении данной сетью и недопущению установления иностранного контроля над её национальными сегментами». Представляется, что такое целеполагание, во-первых, недостаточно конкретно, а во-вторых, несколько устарело. По сути, это воспроизведение логики Федерального закона от 1 мая 2019 г. № 90-ФЗ (известного как закон о «суверенном рунете»)[77]. Если в 2019 г. сценарий внешнего отключения российского сегмента интернета был вероятен, то после принятия соответствующих технических мер акцент угроз сместился.

«Основы государственной политики РФ в области международной информационной безопасности» рассматривают значительное число угроз преимущественно криминального характера[78]. Фактически документ составлен так, чтобы итогом работы по его реализации стала Конвенция ООН, принятая в декабре 2024 г.[79], то есть номинально данный вопрос тоже закрыт.

Тем не менее негативные сценарии не исчерпываются только угрозами криминального характера или попыткой внешнего отключения рунета. Один из наиболее вероятных сценариев – вариант, в котором блокировки приводят к деградации связности российского сегмента интернета с мировой сетью. Даже полное отключение теряет практический смысл в условиях появления технологий прямого спутникового доступа, нарушить работу которых технически невозможно. Январские волнения в Иране, в которых немалую роль сыграло предоставление компанией Starlink услуг пиратского подключения к сети, показывают, что в критических сценариях США будут готовы активировать необходимые технологии в отношении любого государства. Соответствующая риторика Госдепартамента звучит даже в отношении Великобритании[80].

Параллельно американцы усиливают свои возможности: Starlink активно развивает технологию космической связи Direct-to-cell, которая не требует каких-либо терминалов или спутниковых тарелок – подключение идёт напрямую от смартфона с поддержкой LTE к спутнику[81]. Смартфонов, не поддерживающих LTE, на рынке нет более 15 лет. Доля стандарта связи LTE в российских сотовых сетях превышает 96–97 процентов[82]. Подавление такой технологии доступа потребует либо глушения всех диапазонов сотового сигнала LTE/5G[83], либо массовых проверок мобильных устройств[84]. По существу, технология Starlink Direct-to-cell – новая разновидность «оружия взаимозависимости», значительно усиливающая «эффект паноптикума» и создающая принципиально новый механизм «эффекта проникновения». Развитие собственных спутниковых систем связи в России пока не создаёт сопоставимых возможностей[85].

Технология Starlink Direct-to-cell иллюстрирует тезис о «расщеплении территориальности»: канал доступа перестаёт ограничиваться территорией, подконтрольной национальному регулятору, и государство утрачивает контроль не потому, что его оспаривает другое государство, а потому, что сам механизм связи выходит за пределы наземной инфраструктуры.

Для новых российских территорий рассмотренный сценарий уже требует прямой реакции, поскольку в 2026 г. Starlink активирует доступ к мобильному интернету с помощью технологии Direct-to-cell на Украине[86]. Это неизбежно потребует обсуждения в ходе переговоров по украинскому урегулированию. Отметим, что в декабре 2025 г. Россия собирала неформальную встречу Совбеза ООН, на которой было обозначено требование к сервисам спутниковой связи уважать суверенитет государств[87]. Данная инициатива представляет собой попытку создания основ международного режима регулирования спутниковой связи. Однако для её успеха нужна широкая международная поддержка в сочетании с давлением на компанию SpaceX.

 

Направления институционализации

Ни одна держава не может разрешить конфликты, связанные с защитой цифрового суверенитета, исключительно внутриполитическими средствами.

Описанный выше «режимный комплекс» задаёт рамку для понимания, в каких институциональных формах может осуществляться переход к внешнеполитическим инструментам[88]. Формирование целостного режима затруднено противоречиями между многосторонней и мультистейкхолдерной моделями управления интернетом – последняя предполагает участие всех заинтересованных сторон, включая негосударственных акторов[89]. Россия и КНР последовательно выступают за многостороннюю модель, в то время как Соединённые Штаты и (с оговорками) Европейский союз поддерживают мультистейкхолдерный подход. Най отмечал, что эволюция режимного комплекса – находящегося на полпути между единой когерентной правовой структурой и полной фрагментацией – является наиболее вероятным сценарием[90]. Однако динамика явно смещается в сторону фрагментации. В том числе в силу реакции государств на внешние вызовы посредством внутриполитических инструментов обеспечения цифрового суверенитета[91].

Проведённый анализ позволяет сформулировать ряд практических предложений, которые могут быть положены в основу нового направления внешней политики.

Во-первых, на переговорах с США целесообразно поднять вопрос о будущем работы американских цифровых платформ в России. Существует вероятность, что американцы поднимут его сами, однако необходимо заранее понимать, что технологическое преимущество Соединённых Штатов создаёт значительную асимметрию переговорных позиций. Блокировки иностранных платформ могут рассматриваться как инструмент частичной компенсации этой асимметрии, а акцентирование потерь американских компаний от невозможности работать на российском цифровом рынке – как элемент переговорной позиции, соответствующий текущей логике Москвы.

Во-вторых, необходимо усиление практического взаимодействия со странами БРИКС+ и ШОС, в том числе описывая на международном уровне негативные сценарии развития регулирования интернета и риски, возникающие при обеспечении цифрового суверенитета только методами блокировок. В рамках такой работы возможно продвижение российских и китайских цифровых платформ как альтернативы американским, обеспечение их выхода на рынки стран БРИКС, обмен опытом и компетенциями. Речь идёт о формировании альтернативного режимного комплекса, в терминологии Ная, – не универсального, но регионального, способного обеспечить хотя бы минимальный уровень кооперации и выработки общих стандартов.

В-третьих, наиболее сложной видится задача противодействия дискредитации российской культуры, языка, истории и скоординированному преследованию российских пользователей на иностранных платформах. Обеспечить влияние на модерацию иностранных платформ возможно, но лишь при условии успешной реализации международной кооперации в области цифрового регулирования. На данный момент эта задача не сформулирована должным образом и не решается на институциональном уровне.

В-четвёртых, целесообразно расширить перечень направлений сотрудничества в правовой сфере: поднять на площадках СНГ, ШОС и БРИКС+ вопрос о необходимости внести изменения в Конвенцию ООН по киберпреступности, чтобы включить положения о взаимной помощи в преследовании организаторов кампаний, направленных на ведение информационной войны, пропаганду терроризма, разжигание межнациональной и межрелигиозной ненависти.

В-пятых, инициировать на уровне БРИКС+ и ШОС создание постоянного механизма консультаций по вопросам управления киберпространством – прообраза международного режима, который мог бы стать альтернативой западной модели. Угроза создания неподконтрольной государству инфраструктуры доступа к интернету актуальна не только для России: упомянутые выпады в адрес Великобритании, угрозы в отношении Ирана[92] могут свидетельствовать о том, что США готовятся к активации соответствующих технологий в любой стране, обозначенной как создающая угрозы для американских цифровых платформ.

Исследование осуществлено в рамках Программы фундаментальных исследований НИУ ВШЭ (HSE-BR-2025-001).

Автор: Евгений Дискин, кандидат юридических наук, ведущий научный сотрудник Международной лаборатории цифровой трансформации в государственном управлении ИГМУ Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики»

Холодная война как принцип: неожиданное завершение? Тимофей Бордачёв Если ядерное устрашение перестаёт играть роль универсального регулятора отношений великих держав, неизвестно, что может стать гарантией стратегической стабильности – силой, заставляющей государства соблюдать неписаные правила игры. Подробнее