Что пережило Суворова: два наследства в русской армии XIX века

Суворов не оставил армии готовой системы. Он оставил документ и легенду, и дальше они жили порознь. «Наука побеждать», записанная в 1790-е и изданная уже в новом веке, суммировала его подход к солдату, бою и командирской воле. Живая формула «глазомер, быстрота, натиск» ещё должна была превратиться в устав. А устав всегда что-то теряет: он переводит живое дело в предписание, и часть оттенков при этом пропадает.

В предыдущей статье серии — «Гора, на которую не всходят фронтом» — Суворов показан на вершине: генералиссимус применяет «науку побеждать» в горах, против французской армии, на разорванном театре. Здесь задача иная: проследить, что из этой практики пережило самого полководца.

От записи к уставу

«Наука побеждать» стала передаточным звеном между практикой и потомками. Современники прочли её как заявку на собственную русскую школу военного искусства, а не просто как сборник афоризмов великого командира. Но одно дело прочесть, другое воплотить: переход от живого дела к уставной норме всегда даётся тяжело.

Русская армия начала XIX века решала сразу несколько задач. Требовалось учесть опыт русско-турецких войн и суворовских кампаний, готовиться к возможной схватке с наполеоновской Францией и при этом наладить регулярное обучение сотен тысяч солдат. В этой реформе суворовское растворялось: оно переставало быть отдельным почерком и становилось лишь частью общего порядка.

В уставных документах его идеи отразились част смысла терялась при переводе.

Два наследства: канон и легенда

Наследие расслоилось. Одно вошло в практику, другое осталось в памяти. Граница между ними всё время смещалась, и различать их приходится каждый раз заново.

Канонический уровень — то, что действительно закрепилось в уставах и повседневной службе:

• высокая выучка солдата и офицера, постоянные упражнения;
• признание боевого духа и дисциплины как военной силы;
• понимание манёвра как элемента боя, а не только марша к позиции;
• ценность наступления и командирской инициативы.

Легендарный уровень — это образ великого победителя, набор афоризмов и сюжетов. Он жил в офицерской традиции, в литературе, в публицистике, но реальной тактикой управлял далеко не всегда. Романтизированные рассказы о шестидесяти сражениях без единого поражения, легенды о чудесных переходах, вырванное из контекста «пуля — дура, штык — молодец», образ полководца, который всегда атакует, — всё это складывалось в упрощённый культ наступления.

Слои друг от друга не отгораживались. Легенда питала традицию: она держала в армии память о том, что войну решают не одни батальоны, но и боевой дух, воля, инициатива. Она же искажала методы. «Суворов, атакующий всегда» — карикатура на командира, который на деле атаковал расчётливо, после разведки, глазомера и подготовки. XIX век унаследовал сложную смесь практики и мифа, где афоризм часто заслонял то, что за ним стояло, а вовсе не готовую «систему Суворова».

Художник Петр Геллер запечатлел сцену, где Суворов в ссылке получает неожиданное послание от императора Павла I

Синтаксис боя, когда пришёл нарезной ствол

В области боевого порядка Суворов предвосхитил стандарт следующего столетия. В его практике линия оставалась основой огня, колонна служила инструментом манёвра и удара, стрелки в рассыпном строю прикрывали своих и нарушали порядок в чужом строю. Это сочетание — линия, колонна, стрелки — и составляло его синтаксис боя.

В первой половине XIX века схожую структуру сохраняли многие армии Европы. Суворовский вклад здесь не был уникальным, зато оказался вписан в общий тренд. Часть его принципов возвращалась почти без изменений, прежде всего ставка на скорость и решительность. Форсированные марши, требовательная выучка, уважение к инициативе командиров среднего звена периодически всплывали в практике, особенно в военное время. Кампании 1812 года стали такой точкой возврата: исход снова решали марши, выносливость и скорость пехоты.

Дальше вмешалась техника. XIX век — это нарезное оружие, массовые армии, железные дороги, телеграф, длительные полупозиционные кампании. Нарезной ствол и более точная артиллерия сделали огневой бой несравнимо разрушительнее. В конце XVIII века можно было рассчитывать на малое число выстрелов и на то, что пуля пройдёт мимо. В огневом поле нового века этот расчёт переставал работать.

Штык не исчез, но перестал быть универсальным решающим инструментом. Русская тактическая школа постепенно принимала новую реальность: росло значение огневой подготовки, менялись формы стрелкового боя, перестраивалась роль артиллерии. Уважение к принципу «не числом, а умением» сохранялось. Само умение теперь всё больше означало способность вести и выдерживать долгий огонь, а не только доводить дело до штыка. Пуля переставала быть «дурой» — по мере того как уходила эпоха гладкоствольного ружья.

На картине изображена встреча адмирала Фёдора Ушакова и фельдмаршала Александра Суворова в Севастополе. Автором полотна является художник Владимир Дмитриевич Илюхин. Работа была создана в 1952 году

Русская школа: переработка европейского опыта

Чтобы понять место русской тактики, суворовское наследие стоит вернуть в масштаб. Оно было одним из влияний, а не единственным источником. Рядом работали три крупные европейские школы, и каждая давала русским офицерам что-то своё — а что-то заставляла отвергать.

Прусская школа выросла из побед Фридриха II в Семилетнюю войну. Её фирменная черта — культ строевой выучки и линейной тактики, доведённая до автоматизма скорость перезарядки, жёсткая, вплоть до палочной, дисциплина. Пехота обучалась держать плотную линию и давать частый залповый огонь, не сбиваясь под ответным. Русская армия многое из этого порядка перенимала: уставы, шаг, ровный строй, требовательную муштру. Но именно здесь проходила линия внутреннего спора. Суворов и близкие ему практики видели в прусском образце опасность механической выучки, которая учит солдата параду, а не бою. Прусскую дисциплину принимали, а «бездушие» строя, где солдат — деталь машины, отвергали: суворовская выучка тоже была жёсткой, но нацеленной на инициативу, скорость марша и понимание манёвра, а не только на равнение.

Австрийская школа интересовала русских другим. Империя Габсбургов веками воевала на пересечённой местности — на Балканах, против турок, в горах — и накопила опыт манёвренной, «малой» войны. Её вкладом было умелое использование лёгких и иррегулярных войск: гренцеров с военной границы, лёгкой пехоты, способной действовать в рассыпном строю, вести разведку и прикрывать регулярную линию. Русская армия, которой самой приходилось вести войны на турецком театре и в горной местности, присматривалась к этим приёмам и включала их в свою практику. Совместные действия против французов в конце XVIII века дали ещё один повод сверить методы — правда, чаще через трения, чем через согласие.

Французская школа стала главным ориентиром уже в новом веке. Революционные и наполеоновские армии довели до системы тактику колонн в сочетании с линией и рассыпным строем, сильную артиллерийскую подготовку и наступательный дух массовой армии. Французская военная литература и переводные трактаты шли в русскую офицерскую среду, задавая язык, на котором обсуждали тактику и организацию. После 1812 года именно французская доктрина, вместе с растущим влиянием германской штабной культуры, сделалась ключевым внешним образцом для реформ.

Вот здесь и виден механизм, который важнее любого ярлыка. Русская школа складывалась не как замкнутый «национальный стиль» и не как копия одной из систем, а как переработка западного опыта под местную почву. Это заметно как минимум в двух узлах.

Первый узел — сам Суворов. Он знал западных теоретиков, прусскую системность и французскую наступательность, но не переносил их дословно. Прусскую дисциплину онке, к местным ресурсам и социальной ткани армии. Изоляции тут не было; была своя манера перерабатывать чужое.

На краю этой картины стоят две фигуры, не встретившиеся на поле боя. Суворов завершает XVIII век, Наполеон открывает XIX. Ни один из них не строил своё искусство с нуля, оба развивали уже существовавшие школы. На их пересечении и складывался тот военный мир, который русская армия осваивала всё столетие.

«Торжественная встреча А.В. Суворова в Милане в апреле 1799 года» художника Адольфа Иосифовича Шарлеманя

«Штык против пули» как длящаяся линия

Буквальный смысл этого спора умер вместе с гладкоствольным ружьём. В эпоху нарезного оружия «пуля — дура, штык — молодец» перестало быть верным описанием боя. А вот в переносном значении спор пережил свою технику.

В этом переводе «штык» — образ решительного удара, готовности взять риск, навязать противнику волю. «Пуля» — образ огня и дистанции, технического превосходства, возможности вести бой, не входя в прямое соприкосновение. С одной стороны, расчёт на огонь и технику. С другой, нужда в ударе, который ломает волю, а не просто выбивает людей из строя. Баланс каждая эпоха выставляет заново, обычно с перекосом в ту или другую сторону.

Русский XIX век интересен именно как поле этого напряжения. Суворовская память требовала уважения к подготовке, инициативе, моральному фактору. Эволюция тактики требовала признать огонь. Механически перенести суворовские принципы в новую техническую эпоху было невозможно: это вело либо к культу штыка ценой лишних потерь, либо к вере, что войну можно выиграть одной статистикой огня. Формула устаревала буквально, но смысл её тащили дальше — иногда неуклюже, иногда ценой лишних жизней.

Здесь и сами историки расходятся. Рахимов, например, ставит вопрос ребром: суворовское наследие армия Александра I применяла — или всё-таки только хранила память о нём? Признаюсь, однозначного ответа я тут не вижу; похоже, от войны к войне маятник качается по-разному, и это не уклончивость, а честное состояние вопроса.

Литература:— Г. Н. Караев. «Суворовская „Наука побеждать“»— А. П. Богданов. «А. В. Суворов: рождение тактики»— Р. Рахимов. Лекция «Армия Александра I: суворовское наследие или память о Суворове?»— А. Ф. Петрушевский. «Значение Суворова в истории военного искусства»— Обзор «Суворов vs Наполеон. Общие соображения о военном искусстве сер. XVIII — нач. XIX вв.»— Исследования по военной педагогике А. В. Суворова